Предыдущая Следующая

Дама говорила, не отрывая взгляда от монитора компьютера и бойко щелкая клавишами.

– А у вас сохранились адреса или телефоны горничных, которые работали в шестидесятых-семидесятых? – спросил Евсеев.

Она пожала плечами.

– Вряд ли… Хотя… Семеновна! – вдруг зычно крикнула она в пространство.

Из-за пластиковых перегородок, разделявших временное прибежище администрации гостиницы, послышалось:

– Ну что?

– Колмогорову помнишь? На пенсию провожали в двухтысячном?..

– Ну.

– Она с какого года работала? С шестьдесят седьмого?

– С шестьдесят девятого. А кто это там интересуется?

– Неважно. Найди мне ее личное дело.

– Да где ж я его сейчас найду?!

– Ищи, ищи, дело серьезное! Тут от наших кураторов человек пришел. Посмотри в синем мешке у выхода!

На одной из страниц книги учета Евсеев увидел фамилию известного французского актера, который провел четыре дня в том же 89-м номере, где была найдена кассета.

Через десять минут над перегородкой показалась чья-то пухлая, в красных пятнах, рука с перевязанной тесьмой папкой.

– Это Колмогорова, держи.

Дама взяла папку и раскрыла ее. На первой странице Евсеев увидел фото симпатичной девушки с ямочками на щеках.

 

* * *

 

…Спустя два часа, покинув пропахшую кошачьей мочой квартирку в Малом Гнездниковском, Евсеев забрел в первый попавшийся пивной павильон и спросил бутылку минералки из холодильника. Залпом осушил два стакана. Симпатичная девушка из шестьдесят девятого года, жизнелюбивая хохотушка, счастливая обладательница «блатной» работы в самой «блатной» гостинице страны, превратилась в 2002-м в одинокую подагрическую фурию, полусумасшедшую любительницу кошек. Она помнила только, что у Клаудии Кардинале были три «сиамки», что Лайза Минелли ни на одни гастроли не выезжала без своего «сибиряка» по кличке Хосе, что Карел Готт, напротив, терпеть не мог разную живность… И – все. Ни о каких арестах она не помнила, а о жильцах 89-го номера – и подавно.

 

* * *

 

Иван Ильич Сперанский работал у себя в кабинете, вычитывая «по-горячему» черновик последней главы. В то время, как Москва плавилась под августовским солнцем, на его жилплощади – а это четыре «сталинские» комнаты с высоченными потолками – царила комфортная температура в 20 градусов. Паркеровская ручка, заправленная красными чернилами, почти не касалась рукописи – текст, законченный накануне вечером и почти забытый за ночь, оказался на удивление чистым и живым. Что ж, так и должно быть, наверное… Не Толстой, скажем, и даже не Симонов, – но как-никак один из самых читаемых сегодня авторов.


Предыдущая Следующая