Предыдущая Следующая

– Что это Юра такой грустный? Папа, ты его совсем замучил!

– Действительно, Петенька, прекращай, – вмешалась Анна Матвеевна. – Может, Юра хочет что-то сказать…

Ираида саркастически улыбнулась, обнажив свои замечательные зубы.

– Он же в прошлый раз книжки взял, вот пусть и расскажет – что прочитал, что понял… С «Хеннесси», мы видим, у него хорошо. А вот как с Кафкой?

– Ну что ты вяжешься к мальчику, Ираида? – заступилась Анна Матвеевна. – Молодой мальчик, работает в архиве… Он же не из Литературного института!

– С Кафкой у меня неважно, – самокритично произнес Юра. – Да это в жизни и не самое главное…

– А что главнее? – Ираида артистично выгнула бровь. Но это ее не украсило.

– Главнее то, что я предлагаю Шурочке выйти за меня замуж. На самом деле я не работник архива, я офицер ФСБ. За особые заслуги мне присвоено внеочередное звание капитан…

Итак, рубище было сброшено, и позолоченные латы сверкнули в косых лучах уличного солнца. Но их никто не видел. Наступила ужасная тишина, все замерли. Впечатление было такое, что Юра громко испортил воздух либо цинично выставил на всеобщее обозрение свой половой орган.

– ФСБ, говоришь?! Ну… Ты даешь! – хрипло сказал Петр Петрович. – Значит, по мою душу?

– ФСБ… – страшно меняясь в лице, спросила бабушка. – Это – КГБ?!

– Это КГБ, МГБ, это ЧеКа, – подтвердила Елизавета Михайловна и плотно стиснула губы.

Ираида вытянула палец с облупившимся маникюром, совершенно неприлично указывая на побледневшего Юру Евсеева:

– Он – гэбист! Ты привела в дом гэбиста!

– Нет, – вскрикнула Шура. Тарелки поехали из рук, но девушка успела их подхватить и прижать к груди. – Шутка? – спросила она у Юры. – Ты так пошутил?

– Какая шутка?! – нервно комкала скатерть Елизавета Михайловна. – Он делает тебе предложение! Какие тут могут быть шутки! Отвечай ему! Хочешь быть… обеспеченной дамой! Вся – в награбленных бриллиантах и собольих накидках!

– Что вы такое говорите?! – искренне возмутился Юра.

– Она правду говорит, – мертвым голосом произнесла Анна Матвеевна. – Мне было пять лет. Я все видела. Приехали на черной машине. Забрали моего папу. Все перевернули вверх дном. А когда уходили, у одного из рукава выпала серебряная ложка. Он подобрал и спрятал обратно в рукав. Потом уехали. А потом… приехали на грузовике. И вытащили… Все. Я помню – мой любимый черный такой буфет, очень старинный, внизу можно было спрятаться, я часто пряталась… И комод. Мама кричала, плакала. А они носили. Мы хорошо жили. Профессорская семья. Шубы унесли. Посуду. И бриллианты тоже, господин капитан. Мамины. Ей от ее матери достались. Фамильные, как говорится. У мамы на руках были колечки, так она засунула руки под мышки… Потом стали требовать паспорт, она стала вроде искать и будто не нашла. Она кричала, что это я куда-то спрятала, трясла меня: где, где, вечно ты играешь с документами… Я испугалась, стала плакать. Этот… Гэбэшник… На маму орал: давай паспорт! Я вспомнила, как мама прятала деньги, завернутые в газетку, за трубы в туалете. И сказала: в туалете! Мама стала кричать, что я утопила паспорт в туалете, и как она теперь будет без документов… И тот плюнул. Я побежала за машиной. Мой буфет покачивался, я смотрела на любимые черные розы, а мама подбежала ко мне, стала целовать и говорить, что я умница, что сказала про туалет… А потом, господин капитан… Нас везли очень долго в ссылку. Вши. Голод. С какой-то станции повезли в грузовиках. Сбросили в лесу. Рассказать вам, как мы шли пешком хоть до какого-нибудь жилья? Во что могли превратиться ножки пятилетней девочки? В месиво.


Предыдущая Следующая